Сад, Фурье, Лойола
Порнограф, утопист и святой заперты Бартом под одной обложкой — и выясняется, что все трое говорят на одном языке: страстном, исчислимом и ни в ком, кроме себя, не нуждающемся.
«Сад, Фурье, Лойола» (1971) сводит вместе три несовместимые фигуры: маркиза де Сада с его либертенскими каталогами наслаждений, социалиста-фантазёра Шарля Фурье с его фаланстером и Игнатия Лойолу с «Духовными упражнениями». Барт демонстративно выносит за скобки то, ради чего их обычно читают, — распутство, утопию, веру — и предлагает считать всех троих «основателями языков» (logothètes): изобретателями автономных знаковых систем, каждый из которых строит для своей области замкнутый, самодостаточный язык.
Главный ход Барта — читать не содержание, а операцию. Важно не что утверждает Сад и во что верит Лойола, а как устроен производимый ими язык. И тут проступает общая грамматика логотета: сначала изоляция, закрытое место, отрезанное от общества (запертый замок, фаланстер, уединение реколлекций); затем артикуляция, дробление сплошного опыта на исчислимые элементы; наконец порядок и комбинаторика — правила, по которым эти элементы можно бесконечно сочетать. Язык у всех троих театрален: он не столько отсылает к реальности, сколько замещает её собственным устройством.
Барт читает не то, что говорят Сад, Фурье и Лойола, а то, как их язык научился обходиться без мира.
Отсюда сходство, которое выглядит скандальным. Садовские оргии Барт разбирает как грамматику: тела считаются, распределяются по позициям и комбинируются, будто фразы. Фурье раскладывает человеческие страсти на серии и группы с педантизмом счетовода, конструируя счастье как таблицу. Лойола превращает молитву в метод: «Упражнения» размечают дни, часы и пять чувств, программируя явление образов. Во всех трёх случаях референт — реальное удовольствие, общество, Бог — отступает: язык работает сам на себя.
Но у книги есть встречное движение, и оно, возможно, важнее всего. Незадолго до того объявив «смерть автора», Барт в предисловии возвращает автора — не как источник смысла, а как «биографемы» (biographèmes): горстку рассеянных подробностей, вкусов, интонаций. Фурье, влюблённый в ароматы и маленькие пирожки, для Барта живее Фурье-теоретика. Автор возвращается не целым и не властным, а фрагментированным, телесным, симпатичным — как желанный, а не как гарант истины. Это уже Барт-гедонист.
Ключевые понятия
- Логотеты
- «Основатели языков»: каждый создаёт самодостаточную комбинаторную машину, безразличную к референту, морали и религии.
- Биографемы
- Автор возвращается не как гарант смысла, а как «бумажное существо» — несколько частных, любовно выбранных чёрточек.
- Письмо как разметка
- Текст строится через изоляцию, счёт и сегментацию; язык — самодостаточная машина комбинаций, а не отражение реальности.
Место в мысли Барта
Книга — поворотная точка между Бартом-структуралистом и Бартом-гедонистом «Удовольствия от текста»: здесь язык окончательно становится самоценным, а автор возвращается в виде симпатичной телесной детали. Сегодня она читается и как этика чтения, и как ранний портрет культуры таблиц, баз и комбинаторик.