Империя знаков

Барт сразу снимает с себя обязательства этнографа и туриста. Он не описывает реальную страну и не занимается ориентализмом — он честно предупреждает, что выделяет где-то на карте мира набор черт и называет этот набор «Японией», выстраивая из него вымышленную систему (système). Эта сконструированная Япония нужна как зеркало навыворот: глядя в неё, западный читатель видит собственный семиотический режим — цивилизацию, где за каждым знаком обязан стоять смысл, душа, Бог, истина «за» вещами.

Главный ход мысли — мечта о перевёрнутом знаке. Запад помешан на означаемом: он всюду ищет глубину, содержание, подтекст. Барт грезит о знаке, у которого означаемое отсутствует, — о чистом означающем (signifiant sans signifié), которое играет на поверхности и ничего не прячет. Отсюда его чтение сатори (satori): не мистическая полнота озарения, а, наоборот, приостановка смысла (suspension du sens) — короткое замыкание, обморок интерпретации.

Дальше идут не доказательства, а серия точных жестов-примеров. Японская еда для Барта децентрирована: нет главного блюда, есть разбросанные фрагменты, а палочки (baguettes) не режут и не пронзают, как вилка и нож, а выбирают и указывают — еда становится письмом, а не добычей. Тот же принцип — в устройстве города: Токио вращается вокруг пустого центра, невидимого императорского дворца, тогда как западный город собран вокруг заполненной середины — собора, площади, смысла. И даже упаковка: коробка бывает важнее содержимого, подарок — это обёртка, знак вокруг пустоты.

Кульминация — бунраку (bunraku) и хайку (haïku). Кукольный театр демонстрирует кукловодов в открытую, расщепляет тело, голос и жест на отдельные партии и тем убивает западную иллюзию одушевлённого нутра. А хайку доводит логику до предела — оно ничего не символизирует, не несёт морали и метафоры, оно только указывает. Это языковой жест «вот это» (c'est cela): событие речи, которое отказывается быть истолкованным. Комментировать хайку — значит промахнуться мимо него.