Критика и истина
Когда почтенный сорбоннский расиновед обвинил Барта в интеллектуальном шарлатанстве, тот ответил не оправданием, а вскрытием: под «объективностью» академической науки о литературе он показал не метод, а систему запретов.
Формально это ответ в ссоре. В 1963 году Барт выпустил «О Расине» (Sur Racine), прочитав классика через психоанализ и антропологию; в ответ Раймон Пикар, хранитель университетского Расина, написал памфлет с говорящим заголовком «Новая критика или новое самозванство?» (Nouvelle critique ou nouvelle imposture?). «Критика и истина» — реплика Барта, но реплика, которая быстро перерастает частную дуэль. Вместо того чтобы доказывать свою правоту на территории противника, Барт разбирает саму эту территорию — молчаливые правила, на которых держится авторитет старой критики.
Главный ход — атака на мнимую объективность. Барт показывает, что «научность» академической критики опирается не на истину, а на правдоподобное (vraisemblable) — на то, что данное общество молча согласилось считать естественным и само собой разумеющимся. Объективность старого критика оказывается хорошо замаскированным консенсусом, выдающим свою условность за природу вещей. А у всякого правдоподобия есть свои запреты (interdits), которые оно охраняет тем усерднее, чем меньше себя сознаёт.
У произведения нет последнего, правильного прочтения — оно просто не перестаёт означать.
Этих запретов Барт насчитывает три. Первый — асимболия (asymbolie): отказ признать, что литературный язык символичен и означает множественно. Второй — вкус (le goût): цензура, замаскированная под тонкость, набор приличий, решающих, о чём «нельзя говорить», — прежде всего о теле и желании. Третий — ясность (la clarté): миф о врождённой «французской ясности», которым критике запрещают обзавестись собственным понятийным языком. Все три работают как полиция — не аргументируют, а не пускают.
Позитивная часть — не месть, а перераспределение ролей. Барт разводит науку о литературе (science de la littérature), критику (critique) и чтение (lecture). Наука не должна фиксировать «настоящий» смысл — она описывает условия смысла, формы и логику, по которым произведение вообще способно означать. Критика же честно признаёт, что накладывает на текст собственный метаязык (métalangage), и не притворяется, будто расшифровала единственную тайну автора. Потому что тайны и нет: произведение символично и не перестаёт означать. Читать — значит не раскапывать секрет, а заново распределять смыслы.
Ключевые понятия
- Три запрета правдоподобного
- Асимболия, «хороший вкус» и культ «ясности» — идеологические табу старой критики, а не гарантии истины.
- Наука против критики
- Наука описывает, как произведение способно означать; критика добавляет к тексту свой язык, не выдавая себя за окончательную истину.
- Произведение не перестаёт означать
- Текст — открытая система означающих; критик не расшифровщик единственного смысла, а тот, кто вписывает в произведение новый язык.
Место в мысли Барта
«Критика и истина» — водораздел в самом Барте: от структуралистской «науки о литературе» он здесь уже поворачивает к идее письма и множественного текста, которую через несколько лет закрепят «Смерть автора» и «S/Z». Сегодня книга читается как ранняя прививка от любой монополии на «правильное» прочтение — академической, идеологической или алгоритмической.